А - Андреевский спуск

Думаю, лучше будет как-то систематизировать свои признания Киеву, например, в алфавитном порядке. К, допустим, я уже проскочила, а теперь вернусь в начало словаря: А, Андреевский спуск.

Об Андреевском можно писать много банальностей, но мне не хочется превращать этот пост в статью из туристического путеводителя: Андреевскую церковь, музей Булгакова и замок Ричарда можно загуглить.

 

 

Для меня Андревский - это гладенькая желтая плитка, которой выложен спуск; осенью, как только ночью начинает подмораживать, пройтись по ней к Контрактовой площади (а я в свое время совершала такие прогулки три раза в неделю, на утренние занятия в Гете-институте) становится жутким испытанием: идешь бочком, как старушка по лестнице, перед каждым новым шагом перепроверяя место, куда собираешься поставить ногу, будто сапер. И не смотря на все меры предосторожности, сколько же раз я летела кубарем вниз, и милые особнячки под старину вокруг меня сливались в веселый калейдоскоп, а потом оставалось только синее-синее или грязно-молочное небо над тобой. Лежишь, отдыхаешь, ждешь, пока спину и ноги перестанет сводить от боли.

Еще с Андреевского можно подняться на Лысую гору, если пойти по черной лестнице в просвета между домами, которая находится где-то в середине спуска. Как-то раз мы забрались туда часа в три ночи: была полная луна, высокие травы и языческие глыбы, единственное что - без обещаных сатанистов, совершающих (по слухам) в этих местах свои всякие-разные сатанинские обряды. Жаль :(

А еще один раз мне повезло гулять по Андреевскому в ночь на Пасху. Тогда я впервые попала внутрь Андреевского барочного торта - к церкви как такой я испытываю смешанные чувства, присущие, наверно, любому коренному жителю города: конечно, это визитная карточка Киева, вся чистенькая и блестящая, в сливках бело-золотых ЧЕГО-ТО и нежно-голубой глазури, но именно в силу этой своей легендарности она кажется чем-то навязанным, помпезным и неродным. Восхищаться получается, а любить - нет.

Но в тот один раз, когда в Андреевском служили всенощную, я испытала чудесное чувство необъяснимого морального удовлетворения, спокойствия и теплоты, оказавшись внутри. И когда мы через какое-то время вышли на улицу, все вокруг меня было удивительно четким, а я шла, дышала и глядела по сторонам с какой-то непривычной сознательностью, очень четко чувствуя границы себя и красоту вокруг. 

Закончить излияние нежности к Андреевскому спуску хочу парой слов про "Гнездо". Вот буквально парой - заходите, ребята, там замечательно.

Киев, часть 1. Киоски

Я очень люблю мой город. Я уже писала, что эта любовь и понимание пришли ко мне со временем, после нескольких длительных разлук с ним. Меняюсь я и Киев, и поэтому сейчас мне хочется в нескольких заметках описать разные мелочи, которыми я в нем так дорожу - морщинки на лице любимого человека, рисунок на обоях в твоей детской комнате, на стене у окна, слева, внизу, о котором знаешь только ты и мама; пока я не забыла эти драгоценные детали, не отвлеклась, не завертелась в суматохе большой жизни.

Эта заметка будет о киевских киосках.

Смешно замечать, как каждая новая муниципальная власть первым делом начинает бороться с МАФами - сметает старые, чтобы через пару месяцев на тех же мечтах начали выростать новые. Эти будки, конечно, далеко не украшение, скорее - мелкий паразит, грибок, от которого столица не может избавиться. Не исключено, что когда-то они канут в небытие, но, не смотря на их объективные минусы, мне-то их точно будет не хватать.

Очень люблю ночные киоски или киоски в дождевом вечернем сумраке - когда вокруг все серое и подернуто мрякой, они светятся теплыми пыльными витринами. На витринах вафли, мивина, чипсы (когда денег нет, проканывают те, что называются "картофельные чипсы", без разных там новомодных лейс и принглс - плоские и пресные в прямоугольных коробках), печенье и пирожки столетней давности, антиполицай, заколки для волос, презервативы - чего только нет.

Мерзкий растворимый кофе, милые продавщицы в стиле "девушка, что ж вы себя так не бережете, пьете без молока и без сахара", или любимая история моего папы "сколько сахара? - без - *удивленный взгляд* НУ ДАВАЙТЕ ХОТЬ НЕМНОЖЕЧКО", палочки, пластиковые или деревянные, по которым отличаешь где твоя чашка, а где чашка друга. Людные унылые станции метро, вроде Шулявки и Левобережной - как же я вас люблю! Как же дорожу этим маленьким ритуалом - приехать минут на 10 раньше и выпить подкрашенной коричневым цветом водички, разглядывая проходящих мимо людей, маршрутки, блики солнца на темно-синей поверхности будок; вы такие отвратительные, но такие мои.

Есть совсем симпатичные киоски, вроде "Кофе и круассан" на Золотоворотской или Терещенковской. Только думаю о них, и в груди сразу возникает предвкушение прогулки по центру, или по парку Шевченка, или о скамейках у метро Золотые ворота - тех, что за фантаном, стоят причудливой буквой "г" и, если присесть там летом, тебя рано или поздно обязательно втянет в разговоры компания напротив или по бокам, потому что ваша близость, будто в открытом вагоне метро, подталкивает к общению; вот перед любым из этих приятных времяпровождений ты подходишь к К&К и берешь себе латте или чай, а к ним - шпандауэр (ака шопенгауэр) со шпинатом или пирожок с вишней. И день сразу задается.

В принципе, это - наиболее бессмысленная и беспощадная статейка, посвященная Киеву, из тех, что я собираюсь написать. Даже фотографий нет, потому что киоски, че уж там юлить, ужасно нефотогеничны. Просто эти маленькие недолговечные будочки - моя dirty pleasure; сколько же прогулок, встреч, важных и не очень разговоров, ночных гуляний происходило в вашей непосредственной близости и компании; и вы всегда надежно светили тусклыми лампами мне в темноте, или были где-то рядом жаркими летними днями, и я знала - пару метров, и вот она - прохладная вода, мороженное "Киев", вафли "Артек" - выбирай-не хочу. Подобную любовь я испытываю к большим торговым центрам и продуктовым гипермаркетам, но это, как говорится, уже совсем другая история.

Астрономия учит смирению

На днях говорили с подругой о том, что каааждую минуту ты принимаешь какое-то решение, и эти решения меняют твою жизнь. То есть каждую секунду линия твоей судьбы распадается на миллион других линий, и где-то там, в параллельных вселенных, ты поступаешь совсем по-другому, но черт с ними, с другими мирами, важно, что в этом мире ничто не в твоей власти и  может измениться в любой момент.

 

 

Хотя сказать "говорили" как-то неправильно: скорее подругу трясло и накрывало от этого офигительного открытия, а я ее успокаивала (спасибо философскому факультету, с этой идеей мне пришлось столкнуться еще на первом курсе в контексте предмета философии истории).

Мне кажется, рано или поздно начинает волновать всех - что есть правильный выбор, а что нет, как контролировать свою жизнь в условиях, когда ты - песчинка, малюююсенький элементик сложнейшей системы с кучей переменных.

 

Мой ответ - никак. Мое решение - смирение, только с ним можно принять все вокруг себя и быть действительно счастливым.

 

Я не пытаюсь проповедовать, скорее делюсь опытом. Смирение - это не лень, уныние и жизнь по течению. Смирению учит астрономия: ты просто рассматриваешь фотографии космоса, на которых наша земля выглядит блестящей бусинкой, и понимаешь, что в соотношении с размерами всего земного шара ты - та же бусинка, поделенная на триллион. А значит надо быть проще.

 

Нужно делать максимум того, что ты можешь делать, в том месте, где ты находишься. Снисходительно, доброжелательно принимать и счастье, и горе, потому что они пройдут. А ты останешься, хоть в рамках этого мира ты равносилен спичке, которая зажглась и тут же потухла, тебя откидывают в сторону и тянутся за новой.

 

Хватит, наверное, метафор) все это было к чему: держитесь, ребята, цените свои целые руки-ноги, сладостно окунайтесь во все, что вам встречается, дается, навязывается, потому что если ты сидишь и читаешь сейчас этот блог - все твои решения были правильными. А если когда-то случится неправильное - скорее всего, ты не успеешь это осознать. Может, после всего этого еще и кнопка restart есть.

А весна - она придет. Важно не пропускать свое счастье в ее глупом ожидании.

 

 

пс. фотографии никак не взаимосвязаны с текстом, просто красиво

Мое

Сегодня вечером я шла по Крещатику и засмотрелась на Пассаж. И мир замер. За темной неосвещенной аркой светится маленький переулок с серыми стенами, и, благодаря этому контрасту, вся картинка становится волшебной. Маленькие капельки не то дождя, не то тумана замерли в воздухе и блестят; одинокие прохожие; необыкновенная для этой улицы и этого времени дня тишина вокруг.

Я люблю этот город любовью, которую испытываешь к отдаленной родне типа двоюродных братьев - это не влюбленность, не восхищение, это - чувство, что мы с Киевом одной крови. И на сколько бы мы не расставались, по каким бы Парижам я не ходила, при любом раскладе, он мне - дороже всех, ближе всех.

И очень редко бывает, чтобы эта любовь приняла какие-то сознательные черты и вырвалась из твоего подсознания. Вот у меня иногда вырывается, тогда меня накрывает и щемит сердце от того, как я люблю тут каждый камушек.

Это полуночная заметка. Извините, но скоро я напишу еще большой пост об этой моей любви, а может даже несколько; здесь прошло мое детство, а, как писала Энн Ламотт "если вы были ребенком, материала для писательства хватит на всю жизнь"; и весомая часть этого самого материала заведомо о Моем Городе, о его площадях, маршрутках, плитах на Оболонской набережной, по которым так круто было малой спускаться на санках; о кофе в ларьках, пирожных в репризе и творожных кексах в переходе на Контрактовой; да черт знает о чем еще, но во всех этих дробях в знаменателе стоит - Киев, Киев, Киев.

Делайте сейчас

Когда-то в школе нам к 9 мая дали задание - поговорить с теми (пра)бабушками/дедушками, кто помнит войну, кто воевал или еще был ребенком. В моей голове этот разговор с прадедушкой всплывает удивительно ясной, четкой картинкой - деревянный стол, лавка во дворе, и мы сидим - уже потеплело, вокруг все зелено, и я записываю за прадедушкой чернильной ручкой в коричневый блокнот на спиральке. Он служил, прошел всю войну, был трижды ранен, дошел ли до Берлина - не помню. Но помню, что тетрадочка эта где-то до сих пор валяется. И мне сейчас ее очень хочется найти, перечитать и вспомнить, чтобы что-то знать о его времени и судьбе.   На месте своих школьных учителей, я бы расширила это задание. Я бы сказала нам, безмозглым пятиклассникам, расспросить наших пра- и не пра об их жизни в принципе - о мелочах; о том, как они учились в школе и что обсуждали с соседями на коммунальных кухнях; в какие заведения ходили, а на какие не хватало денег; как праздновала праздники, что ели, что читали. Это безумно интересно; это - то время, о котором теперь можно только читать в книгах, хотя еще 10 лет назад вокруг было полно очевидцев; сейчас их почти не осталось. Мой прадедушка - мой предок, моя кровь, история моей семьи, история его жизни - как важно это знать! (у Жванецкого в "Простых вещах": "надо восстановить свой род и посмотреть, кто там был, чтобы знать, откуда ты"). И еще 7 лет назад я могла сделать это лично, и уже не могу.   Но не все потеряно! С каждым десятилетиям от нас уходят целые поколения. Столько живых свидетельств того, о чем мы часто спорим с друзьями, что обсуждаем на уроках и семинарах. Спешите их слушать. Говорите со старшими - поверьте, они знают гораздо больше, чем пара-тройка семейных анекдотов, которые вы из года в год слышите на застольях. Они - из другого мира, из иной материи, которая ускользает от нас, сквозь пальцы, как песок, куда-то в небытие. И когда-то мы осознаем нашу теперешнюю глухоту к памяти бабушек и дедушек как горькую потерю, упущенную возможность, но сделать уже ничего не сможем. Поэтому делайте сейчас.

Мать тьма

Я не понимала Воннегута очень долго, а недавно открыла книгу и не смогла оторваться - может, поумнела, может, настроение было правильное, не знаю, но теперь его произведения для меня - одни из любимых. 

Проблема в том, что цитировать можно страницами, а вот выбрать одно емкое предложение\диалог, из которых, например, целиком состоят книги Довлатова, не выйдет - у Воннегута мысль растягивается на 10 строк, и чтобы понять ее глубину и такой "смех сквозь слезы", которым пронизана его проза, нужно действительно читать всю строку целиком.

Поэтому я сделала, что могла. В цитатах из второй книги, "Мать тьма", есть большой отрывок почти на страницу - пожалуйста, не поленитесь прочитать. Мне кажется то, о чем он в нем пишет - необходимое лекарство нашего времени, корень всех бед и одновременно возможный путь к спасению.

Картины подбирать было тоже непросто) Но вышел в итоге у меня микс из Мондриана и Гойи, потому что они, хоть и с разницей в 200 лет, одинаково точно изображали безнадежность и уныние. Да и с книгами Воннегута они как нельзя лучше ассоциируются - такая себе смесь из глянцевой механизированной Америки ХХ века и разных исторических сцен того, как упорно и целеустремленно люди убивают друг друга во все времена.

В общем, приятного чтения. И размышления после)

К. Воннегут, "Бойня номер пять, или Крестовый поход детей"

Макэй рассказывает нам, что крестовый поход детей начался в 1213 году, когда у двух монахов зародилась мысль собрать армии детей во Франции и Германии и продать их в рабство на севере Африки. Тридцать тысяч детей визвалось отправиться, как они думали, в Палестину. Должно быть, это были дети без призора, без дела, какими кишат большие города, пишет Макэй, — дети, выпестованные пороками и дерзостью и готовые на все. Папа Иннокентий Третий тоже считал, что дети отправляются в Палестину, и пришел в восторг. «Дети бдят, пока мы дремлем!» — воскликнул он. Большая часть детей была отправлена на кораблях из Марселя, и примерно половина погибла при кораблекрушениях. Остальных высадили в Северной Африке, где их продали в рабство. По какому-то недоразумению часть детей сочла местом отправки Геную, где их не подстерегали корабли рабовладельцев. Их приютили, накормили, расспросили добрые люди и, дав им немножко денег и много советов, отправили восвояси. — Да здравствуют добрые жители Генуи, — сказала Мэри О’Хэйр.

Мы поехали на Международную выставку в Нью-Йорк, поглядели на прошлое с точки зрения автомобильной компании Форда и Уолта Диснея и на будущее — с точки зрения компании «Дженерал моторс»… А я спросил себя о настоящем: какой оно ширины, какой глубины, сколько мне из него достанется?

Обычно Билли пил мало — после войны у него болел желудок, — но тут он здорово нализался и сейчас изменял своей жене, Валенсии, в первый и последний раз в жизни. Он как-то уговорил одну даму спуститься с ним в прачечную и сесть на сушилку, которая гудела. Дама тоже была очень пьяна и помогала Билли снять с нее резиновый пояс. — А что вы мне хотели сказать — спросила она. — Все в порядке, — сказал Билли. Он честно думал, что все в порядке. Имени дамы он вспомнить не мог. — Почему вас называют Билли, а не Вильям? — Деловые соображения, — сказал Билли.

Розуотер однажды сказал Билли интересную вещь про книгу, не относящуюся к научной фантастике. Он сказал, что абсолютно все, что надо знать о жизни, есть в книге «Братья Карамазовы» писателя Достоевского. — Но теперь и этого мало, — сказал Розуотер. В другой раз Билли услыхал, как Розуотер говорил психиатру: — По-моему, вам, господа, придется насочинять тьму-тьмущую всякой потрясающей новой брехни, иначе людям станет совсем неохота жить.

Загвоздка во всех рассказах о Христе, говорит пришелец из космоса, в том, что Христос, с виду такой незаметный, на самом деле был Сыном Самого Могущественного Существа во Вселенной. Читатели это понимали, так что, дойдя до описания распятия, они, естественно, думали… тут Розуотер снова прочел несколько слов вслух: — «О черт, они же собираются линчевать совсем не того, кого надо». А эта мысль рождала следующую: значит, есть те, кого надо линчевать. Кто же они? Люди, у которых нет влиятельной родни.

Экспедиция пробиралась по лунной поверхности молча. О чем тут было говорить? Ясно было только одно: предполагалось, что все население города, без всякого исключения, должно быть уничтожено, и каждый, кто осмелился остаться в живых, портил дело. Людям оставаться на Луне не полагалось. И американские истребители вынырнули из дыма посмотреть — не движется ли что-нибудь внизу. Они увидали Билли и его спутников. Самолет полил их из пулемета, но пули пролетели мимо. Тут самолеты увидели, что по берегу реки тоже движутся какие-то люди. Они и их полили из пулеметов. В некоторых они попали. Такие дела. Все это было задумано, чтобы скорее кончилась война

К. Воннегут, "Мать тьма"

Это единственная из моих книг, мораль которой я знаю. Не думаю, что эта мораль какая-то удивительная, просто случилось так, что я ее знаю: мы как раз то, чем хотим казаться, и потому должны серьезно относиться к тому, чем хотим казаться.

– Когда Гесса вешали, – рассказывал он, – я связал ему ноги ремнями и накрепко стянул. – Вы получили удовлетворение? – спросил я. – Нет, – ответил он, – я был почти как все, прошедшие эту войну. – Что вы имеете в виду? – Мне так досталось, что я уже ничего не мог чувствовать, – сказал Менгель. – Всякую работу надо было делать, и любая работа была не хуже и не лучше другой. После того как мы повесили Гесса, – сказал Менгель, – я собрал свои вещи, чтобы ехать домой. У моего чемодана сломался замок, и я закрыл его, стянув большим кожаным ремнем. Дважды в течение часа я выполнил одну и ту же работу – один раз с Гессом, другой – с моим чемоданом. Ощущение было почти одинаковое.

Мы не прислушивались к тому, что говорили друг другу. Мы слушали только мелодии наших голосов. В том, что мы слышали, было не больше смысла, чем в урчании и мурлыканье кошек. Если бы мы больше вслушивались, искали в услышанном смысл, что за тошнотворной парой мы бы были! Вне суверенной территории нашего государства двоих мы разговаривали как все патриотичные психопаты вокруг нас. Но это не шло в счет. Только одно шло в счет – государство двоих. И когда это государство прекратило существование, я стал тем, кто я есть сейчас и буду всегда, – человеком без гражданства.

Но тут я понял, что я уже наркоман. Я не чувствовал боли. Наркотиком, который помог мне пройти через войну, была способность питать все свои эмоции только одним – моей любовью к Хельге. Эта концентрация эмоций в такой маленькой области, начавшаяся с иллюзии молодого счастливого влюбленного, развилась в нечто, помешавшее мне спятить во время войны, и наконец превратилась в постоянную ось, вокруг которой вращались все мои мысли. И поскольку Хельга считалась погибшей, я стал поклоняться смерти истово, словно какой-то узколобый религиозный фанатик. Всегда один, я поднимал за Хельгу тосты, говорил ей доброе утро, спокойной ночи, ставил для нее пластинки и плевал на все остальное.

– Молодой Курт Эренс, – обычно говорила она, – всего двадцать шесть, а уже полковник СС! А его брат Хейнрих – ему не более тридцати четырех, а у него под началом восемнадцать тысяч иностранных рабочих, и все строят противотанковые рвы. Говорят, Хейнрих знает о противотанковых рвах больше всех на свете, а я всегда с ним танцевала. Снова и снова она повторяла все это, а на заднем плане бедный Хейнц прокуривал свои мозги. Из-за нее я стал глух ко всем историям с преуспеваниями. Люди, которых она считала преуспевающими в этом прекрасном новом мире, вознаграждались в конце концов как специалисты по рабству, уничтожению и смерти. Я не склонен считать людей, работающих в этих областях, преуспевающими. Когда война стала подходить к концу, мы с Хейнцем уже не могли выпивать в нашем доте. Там было установлено восьмидесятивосьмидюймовое орудие, команда которого была укомплектована мальчиками пятнадцати-шестнадцати лет. Это тоже подходящая история об успехе для покойной жены Хейнца – такие молоденькие мальчики, а уже во взрослой форме и со своей собственной вооруженной до зубов западней смерти.

Ты ненавидишь Америку, да? – Это так же глупо, как и любить ее, – сказал я. – Я не могу испытывать к ней никаких чувств, потому что недвижимость меня не интересует. Без сомнения, это мой большой минус, но я не могу мыслить в рамках государственных границ. Эти воображаемые линии так же нереальны для меня, как эльфы и гномы. Я не могу представить себе, что эти границы определяют начало или конец чего-то действительно важного для человеческой души. Пороки и добродетели, радость и боль пересекают границы, как им заблагорассудится.

Сомневаюсь, что на свете когда-либо существовало общество, в котором не было бы сильных молодых людей, жаждущих экспериментировать с убийством, если это не влечет за собой жестокого наказания.

Я никогда не встречал такого наглядного примера тоталитарного мышления, мышления, которое можно уподобить системе шестеренок с беспорядочно отпиленными зубьями. Такая кривозубая мыслящая машина, приводимая в движение стандартными или нестандартными внутренними по-буждениями, вращается толчками, с диким бессмысленным скрежетом, как какие-то адские часы с кукушкой. Босс из ФБР ошибался, думая, что на шестернях в голове Джонса нет зубьев. – Вы законченный псих, – сказал он. Джонс не был законченным психом. Самое страшное в классическом тоталитарном мышлении то, что каждая из таких шестеренок, сколько бы зубьев у нее ни было спилено, имеет участки с целыми зубьями, которые точно отлажены и безупречно обработаны. Поэтому адские часы с кукушкой идут правильно в течение восьми минут и тридцати трех секунд, потом убегают на четырнадцать минут, снова правильно идут шесть секунд, убегают на четырнадцать минут, снова правильно идут шесть секунд, убегают на две секунды, правильно идут два часа и одну секунду, а затем убегают на год вперед. Недостающие зубья – это простые очевидные истины, в большинстве случаев доступные и понятные даже десятилетнему ребенку. Умышленно отпилены некоторые зубья – система умышленно действует без некоторых очевидных кусков информации.

Вот почему такая противоречивая семейка, состоящая из Джонса, отца Кили, вицебундесфюрера Крапптауэра и Черного Фюрера, могла существовать в относительной гармонии… Вот почему мой тесть мог совмещать безразличие к рабыням и любовь к голубой вазе… Вот почему Рудольф Гесе, комендант Освенцима, мог чередовать по громкоговорителю произведения великих композиторов с вызовами уборщиков трупов… Вот почему нацистская Германия не чувствовала существенной разницы между цивилизацией и бешенством… Так я ближе всего могу подойти к объяснению тех легионов, тех наций сумасшедших, которые я видел в свое время. И моя попытка такого механистического объяснения – это, наверное, отражение отца, сыном которого я был. И есть. Ведь если остановиться и подумать, что бывает не часто, я, в конце концов, сын инженера. И поскольку меня некому похвалить, я похвалю себя сам – скажу, что я никогда не прикасался ни к одному зубу своей думающей машины, она такая, как есть. У нее не хватает зубьев, бог знает почему, – без некоторых я родился, и они уже никогда не вырастут. А другие сточились под влиянием превратностей Истории. Но никогда я умышленно не ломал ни единого зуба на шестеренках моей думающей машины. Никогда я не говорил себе: «Я могу обойтись без этого факта».

Я оцепенел. Я оцепенел не от чувства вины. Я приучил себя никогда не испытывать чувства вины. Я оцепенел не от страшного чувства потери. Я приучил себя ничего страстно не желать. Я оцепенел не от ненависти к смерти. Я приучил себя рассматривать смерть как друга. Я оцепенел не от разрывающего сердце возмущения несправедливостью. Я приучил себя к тому, что ожидать справедливых наград и наказаний так же бесполезно, как искать жемчужину в навозе. Я оцепенел не от того, что я так не любим. Я приучил себя обходиться без любви. Я оцепенел не от того, что Господь так жесток ко мне. Я приучил себя никогда ничего от Него не ждать. Я оцепенел от того, что у меня не было никакой причины двигаться ни в каком направлении. То, что заставляло меня идти сквозь все эти мертвые бессмысленные годы, было любопытство. Теперь даже оно угасло.

– Думаю, что правда. – Думаете, будет еще одна? – Что – еще одна? – Еще одна война. – Да, – сказал я. – Я тоже так думаю, – сказал он. – Разве это не ад? – Вы нашли верное слово, – сказал я. – Что может сделать один человек? – Каждый делает какую-то малость, – сказал я. – Вот и все.

А если так, то что есть красота, и почему ее обожествляют люди

Вообще я очень люблю синхронии, они вдохновляют (синхрония - это когда подумал "блин, хочется в Норвегию", через пол часа включил телик, а там передача про Осло и фьорды).

Вот и на прошлой неделе случилась одна: я долго и тяжело плелась домой под снегопадом и радовалась, что у меня удобные устойчивые сапоги без каблуков. И думала, как невыносима сейчас жизнь для девушки, которая так же как я плетется по другой стороне улицы, но в невообразимых кожаных доспехах на тонюсенькой шпильке - не мода и сексапил, а страдание, воплощенное в человеке. Добрела я домой, зашла в интернет и увидела у знакомой девушки замечательный емкий пост про ее любимые, самые-самые удобные кроссовки, которые она носит много лет, не смотря на то, как невозможно они устарели. Потому что мода - это, в первую очередь, уважение к себе, и умение чувствовать себя полноценной в любой обуви, если она комфортна.

Я часто вот так размышляю о том, что и почему считается красивым. Все эти тумблер-люди, фрики, аниме, утонченные блеклые профили в инста, откровенно некрасивая Карин Ройтфельд, которая в то же время остается иконой стиля, отфотошопленные модели, модели, умирающие от анорексии прямо на подиумах, - весь этот мир безумен и нелеп, как безумна и нелепа сама идея приматывать к пятке какие-то платформы. От туфель на каблуках, даже самых качественных, у тебя в конце дня стопы горят огнем, кости болят, натертые дорогой замшей мозоли кровоточат, иными словами - туфли на каблуках это АД. Его можно пережить, если работаешь в офисе и передвигаешься на машине; так же раз в пятилетие посчастливится найти "твою" идеальную пару туфель, которая садится второй кожей и не мучает. Но почему, объясните мне, почему мы в принципе должны задаваться этими вопросами? Почему должны терпеть боль? Почему обувь на высоком каблуке - это не просто норма, а неизменный элемент любого парадного выхода для женщин?

Я никого не обвиняю в сексизме, просто ситуация станет яснее, если мы примерим ее на мужчин: представьте себе, что в мужском гардеробе столетиями культивируются галстуки из дерева и металла, которые застегиваются на шее на манер ошейников. В принципе, в них можно жить и работать; голову поворачивать не очень удобно, к вечеру натирает подбородок, к 40 годам развивается какой-нибудь артрит шейных позвонков, НО их носят ВСЕ, это считается очень модным и дает +200 к привлекательности.  Галстуки-ошейники могут покрываться дорогой кожей, гравировками, драгоценными каменьями, они - важный атрибут высокой моды и светских мероприятий.

Абсурд?

Тогда почему мы так спокойно, более того, с нездоровым энтузиазмом относимся к каблукам? (помню, какие я катала маме истерики лет в 13, когда мне запрещали носить в школу лодочки на 7см шпильке). Говорят, что естественно - то не безобразно. Перефразирую: не безобразно, то есть - красиво, благородно, элегантно - только то, что естественно: плоский ход, устойчивая подошва, обувь, которая уместна в данной конкретной ситуации. Конечно, запрещать носить каблуки девушкам, которые к ним привыкли, которым в них хорошо и уверенно - глупо. Но можно избавить от бессмысленных мук тех, кто к каблукам не приспособлен (по-моему, их - невезучее большинство).

Я не ношу каблуки уже года полтора. Сначала для этого были личные причины, а теперь меня в них не запихнешь ни за какие деньги, честное слово. Мне хорошо и вдохновленно становится от быстрой ходьбы, от уверенного соприкосновения с землей, которого страшилы от Джефри Кэмпбл меня лишали. И я знаю, что гораздо красивее выгляжу со своей уверенностью и легкой походкой, чем с торчащими из моих пяток палками.

Каждый может быть красивым. Для этого нужно очень мало внешнего.

Закончу, как и начинала, строкой Заболоцкого: "... Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?".